& Nr. 158 (361)
от 11 декабря
1995 года
«Бизнес & Балтия»
В номере
 
Издания
 
Календарь
<< Декабрь, 1995 >>
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31
 
GISMETEO.RU:погода в г. Рига





www.eursa.org

smi.ru

Российский Деловой Портал 'Альянс Медиа'



Клейма Миколы Зимнего

естого декабря, аккурат ко дню Святого Николая, в арт— галерее "Rigas Vini" открылась пока исключительная для Риги выставка. Роман РОМАНИШИН, график, живописец, скульптор. Национальность — галичанин. Адрес мастерской — Львов, выставочная площадка — международные биеннале и галереи Старого и Нового света. Коллекции: Украина, Англия, Россия, Польша, Швеция и теперь уже Латвия.

 Иван ПАУКОВ

Уже не вчера перед каждым львовским художником со всей мыслимой жесткостью встал вопрос о возможности прокормиться творческим трудом. И каждый ответил на него лично. Стоит ли удивляться, что многие покинули Львов? Удивления достойно другое: многие остались. И продолжают работать в городе, о художественном рынке которого сегодня всерьез говорить не приходится.

На него и не ориентируются. Из альтернативной столицы украинского искусства Львов превратился в город-мастерскую. Где делаются вещи, высоко оцениваемые затем в местах более цивилизованных. Многое уходит даже в Киев, где все же имеются конкурирующие арт-галереи, более или менее меценатствующие предприниматели, дипкорпус и прочие отдушины. Но львовянам не всегда легко в Киеве: слишком уж различен культурный опыт двух Украин. Прессинг венского и варшавского официоза на западе Украины никогда не был силен настолько, насколько петербургского и московского — на ее востоке. Даже когда Галиция попала под московскую юрисдикцию. Это восточноукраинский авангард, на корню изводившийся в Киеве, подпольно оттачивался в столицах России: это восточные украинцы Феодосий Гуменюк и Владимир Макаренко пленили тогдашний Ленинград, во Львове же в относительно бесколлизионных условиях появлялись и набирали силу новые имена. Невелика была джезве, да славно кипела. И дело не только в знаменитом на весь Союз львовском "Худграфе". И не в поразительном даровании Александра Аксинина, слишком стремительной кометой просвистевшего на рубеже семидесятых-восьмидесятых годов и обретшего в родном городе горячих поклонников и целую школу последователей. Главное, что во Львове всегда существовала художественная среда. Не как некий более или менее склочный профсоюз, но как общепризнанный (пусть тогда и негласный) modus vivendi.

Мое поколение артистического Львова выросло на польском журнале "Projekt". Это поколение, открывшее для себя Захер-Мазоха и Брунона Шульца, некогда работавших в том же городе; это поколение, год за годом пристально следившее за происходящим на всех "художественно перспективных" пространствах, не задраенных "железным занавесом". В том числе и в Балтии. Романишин — именно из этого поколения.

Пятьдесят на пятьдесят — так сам он соотносит доли графики и живописи в своем опыте. Как бы вне подсчета остается скульптура. Что, в общем-то, понятно: когда уже наработано умение играючи оперировать любыми сложными, многорегистровыми объемными построениями в двухмерном пространстве, остается лишь полшага до их полного, всем очевидного формального освобождения. Чтобы вволю "поиграть", имея осязаемый круговой обход на открывшемся просторе. Скульптура Романишина — убедительнейший аргумент положения, последовательно и обоснованно выдвигаемого всей его графикой и живописью. Как и любой "внешний" аргумент он убедителен вдвойне.

Но нигде стихия Галиции, ее Genius Loci не проступает полнее, чем в цветных офортах Романа — "панорамах с выносками", житиях с клеймами, где канон гибок, но незыблем, а формы, как и форматы, могут быть какими угодно.

Спиралью завернутая раковина на одном из листов — целая жизнь, свадьбы да крестины, кошки в окошках да журавли в облаках, а еще регистром выше, масштабом мельче — лоскутные одеяла, и в каждом лоскуте, соответственно, свой сюжет, — как в "коломыйках" или в старольвовских польско-украинских куплетах "фай-дулы-фае". Новелла в новелле, короче. Так и раскручивается хороводом галицкий "Декамерон", и что за дело художнику, где правда, а где вымысел? Поскольку то, что называют литературщиной, тут напрочь отсутствует. И анализ, слава Богу, тоже. "Как истинная вера не требует объективного обоснования, так творчество не предполагает конкретных объяснений. Оно наделено метафизической самодостаточностью", — комментарий автора.

Умение вписать весьма предметные "клейма" в отвлеченно-метафизическую композицию редкого фактурного богатства — возможно, крупнейшее достижение современной львовской графической школы. Галичанину Романишину не пришлось изучать альянсы и коллизии фактур по посторонним образцам. Ибо если сам ты из Галиции и тебе даны глаза художника, то это всегда будет перед ними. Да что перед глазами — под ногами! Вот они: брусчато-плиточные мостовые Львова, мастерски расчерченные австро-венгерскими инженерами на проездные, пешеходные и пограничные части, удивительно добротно уложенные разным по калибру, рисунку, даже направлению рисунка — камнем. Вся эта конкретная арифметика жестко вбита в высшего порядка математическую структуру змеящихся улиц, а те, в свою очередь, наглухо "прикручены" к прихотливейшему рельефу... И так далее. Или: поля Галиции, аккуратно рассеченные на неравные части, по-разному засаженные, разным засеянные, но с одинаковым тщанием возделанные. И так — из века в век; впрочем, и веков-то нет, а есть незыблемые четыре времени года. Есть — умение видеть, простраивать, и до спазм в солнечном сплетении любить в этом мире всяку букашку...

Галицкий "бороздно-межевой" метод — штука вполне самобытная. Уже в западной Галиции, в Кракове, графики работают иначе, и львовское колдовство пришло туда весьма кружным путем, в каждой транскрипции обретая все больше общеевропейского. И, соответственно, теряя в самобытно-галицком. За львовскими опытами пристально следил из Петербурга Макаренко, мгновенно заразивший этой вполне "бездонной" техникой Шемякина. Который, в свою очередь, слив украинские находки с петербургскими псевдосентиментами и, уже в Париже освоив все выгоды сериграфии, поставил дело на поток.

А во Львове Роман Романишин и еще несколько скромных, но весьма мастеровитых художников, продолжая начатое в семидесятые, аккуратно "прокапывают" дальше и глубже борозду за бороздой, исследуя свой небольшой, но богатый мир, где есть четыре времени года, журавль в облаках, кошка в окошке; где между небом и землей в нелепой позе застрял ангел, и вот ни вознестись ему, ни рухнуть, а Микола Зимний, как и прежде, мерцает в окружении замысловатейших житийных клейм. Мерцает и, наверное, не даст Галиции утонуть во мраке, плотно окутавшем Украину.

Комментарий редактору | Распечатать | В "портфель" | Послать
Оцените статью

 
 
 
  
О нас | Редакция | Реклама главная | Карта сайта

Copyright © 2003, "Бизнес&Балтия", Developed by Front.lv
Копирование и распространение любых материалов, размещенных на сайте,
без письменного разрешения редакции запрещено.
При ретранслировании материалов обязательна гиперссылка на источник www.bb.lv