& Nr. 136 (509)
от 12 июля
1996 года
«Бизнес & Балтия»
В номере
 
Издания
 
Календарь
<< Июль, 1996 >>
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31        
 
GISMETEO.RU:погода в г. Рига





www.eursa.org

smi.ru

Российский Деловой Портал 'Альянс Медиа'



Два вечера с Александром Вертинским

июне 1950 года афиши в городе Риге извещали о концертах Александра Вертинского.

 Михаил ЗОРИН

Первый концерт Вертинского состоялся в зале филармонии в Старой Риге. Был аншлаг...

Мы с женой оказались рядом с Эльфридой Пакуль и ныне здравствующим Александром Дашковым, с которыми мы дружили семьями. Саша, как я называю своего давнего друга, рассказывал, что он слышал Вертинского в довоенной Латвии.

— Посмотрим, как поработало время над артистом, — сказал Александр Дашков. — Годы безжалостны, особенно для нас, актерской братии...

В ту пору Александр Дашков — премьер Латвийской оперы, имеющий кучу званий и наград, полушепотом заметил:

— Для публики важен гипноз имени... И в случае с Вертинским также действует этот гипноз... Он ведь уже в годах...

Концерт начался без всяких предисловий и выступлений конферансье. На сцене появился ведущий, он поздоровался с публикой, а затем торжественно произнес:

— Только два слова: Александр Вертинский...

Вертинский вышел уверенной походкой, не очень быстро, но и без возрастной замедленности, в ослепительно черном костюме, худой, сосредоточенный, без улыбки, седой, коротко подстриженный, легким кивком головы ответил на аплодисменты зрителей. Он сделал несколько шагов по сцене, приближаясь к публике, оставляя в тылу пианиста, человека средних лет в очках, в таком же черном костюме.

— Мой друг и мой аккомпаниатор Михаил Борисович Брохес, — сказал Вертинский, показывая жестом на человека, сидящего у рояля.

Я не помню, какой песней начался концерт, но я отлично помню свое душевное состояние. Вертинский начал медленную ноту, которая постепенно, как волна, накатывалась к берегу сердца, все повышая эмоциональные удары. Сначала показалось, что у него нет голоса, что это певческий монолог, сопровождаемый жестикуляцией. Его руки "пели". Они выражали душевное состояние исполнителя, в движениях рук был определенный рисунок, они имели свой "текст", связанный с содержанием песни. Казалось, что руки мыслили...

Вертинский сам объявлял каждую песню. С присущим опытному артисту-профессионалу чувством он понял и ощутил теплоту и доброжелательность публики. Название каждой песни вызывало аплодисменты. Сидящий рядом со мной Александр Дашков — великолепный оперный певец, тонко чувствующий музыку, едва слышно, словно для себя, напевал без слов. С каждой песней голос Вертинского, словно по спирали, звучал все трепетней. А когда он начал:

Здесь шумят чужие города, Здесь чужая плещется вода, Мы для них чужие навсегда... аплодисменты заглушили песню, он прервался и, улыбнувшись, покачал головой.

В ту пору автор этих строк — собственный корреспондент "Литературной газеты" по трем Балтийским республикам — решил встретиться с Вертинским.

Вертинский и Брохес жили в гостинице "Метрополь", я позвонил на следующий день после концерта и попросил о встрече. И мы встретились...

— "Литературную газету", "Известия" и некоторые другие советские издания я старался всегда найти за рубежом, где бывал, — сказал Вертинский. — Особенно во время войны...

— Как поэта вас, конечно, привлекала "Литературная газета", — сказал я.

Вертинский резко поднялся с кресла и начал темпераментно возражать.

— Бог свидетель, я никогда не называл себя поэтом, особенно в годы накануне эмиграции. Какие имена, какие гении творили — Александр Блок, Валерий Брюсов, Велимир Хлебников, Владимир Маяковский, Сергей Есенин, Игорь Северянин, Анна Ахматова... Что вы!

— А в эмиграции?

Вертинский испытующе посмотрел на меня, несколько минут молчал, потом опустился в кресло (мы беседовали в большом номере гостиницы "Метрополь") и, сомневаясь, знаю ли я то, что он скажет сейчас, спросил:

— А что было известно в Союзе о литературной эмиграции? Как можно было называть себя поэтом, когда в эмигрантской среде звучали Георгий Иванов, Зинаида Гиппиус, Константин Бальмонт, Тэффи... Что вы. Я только — артист... На что Саша Черный — признанный талант, и то называл себя сочинителем...

Вертинский задумался, словно вспоминал что-то далекое, потом уже притихшим голосом заметил:

— Это определение подходит ко мне, я все-таки сочиняю свои песни... Сочинитель, и это тоже звучит достойно...

Волнуясь, он оживленно говорил о том, какая разница между поэтом и сочинителем. Во времена Пушкина все в лицее и после лицея писали стихи. Конечно, были такие, как Рылеев, Вяземский, Баратынский, но были и просто салонные поэты для дам, банкетов, торжественных дат, девических альбомов, остались ли они для потомков — нет... Он вспоминал многие имена, читал некоторые строки уже безвестных авторов прошлого и нынешнего столетия. В эмигрантской русской прессе в Праге, Белграде, особенно в Париже почти каждый день появлялись вирши.

Наша беседа проходила летом 1950 года. Жил Сталин. Не мог же я тогда сказать Вертинскому, возможно, он и сам знал, что еще до войны его имя, как и все его творчество, было занесено в "черные списки". Его зло поминали как эмигранта, бежавшего из России после поражения "белой армии", враждебно настроенного к советской власти.

Не мог я ему сказать и то, что когда он вернулся, некоторые писатели, и очень известные в стране, говорили о нем с откровенной недоброжелательностью. Один из руководителей Союза писателей, приближенный к Сталину и Жданову, произнес одно слово: "Приполз..."

И в другой вечер, после второго концерта, мы засиделись в ресторане "Метрополь", где жил Вертинский. Концерт прошел с большим успехом. Он был оживлен, в приподнятом настроении.

— Завтра уезжаю в Литву. Я там часто выступал, когда Вильнюс назывался Вильно. У меня в Литве и в Польше много старых друзей...

Лицо Вертинского выражало нервозность. Казалось, он не очень стар, и в то же время — старость как бы легла на лицо, на котором уже были глубокие морщины. Вертинский говорил, что к нему с приездом на родину вернулась внутренняя энергия, без которой артист не может существовать.

— Для возвращения был какой-то толчок? — спросил я.

— О, нет, — воскликнул Вертинский. — Были долголетние раздумья. Конечно, надо было вернуться раньше, как Алексей Толстой, в силе, не так, как Куприн — дряхлым и беспомощным. Когда разгромили гитлеровские войска в Сталинграде, я решил написать товарищу Сталину прошение разрешить приехать домой, но не осмелился... Позднее написал товарищу Молотову. Я ведь и на чужбине всегда был предан Родине... Я надеялся...

Особенно взволнованно Вертинский рассказывал о том, как он уехал из России. В газетах мелькали имена крупнейших деятелей культуры, покинувших родину: Бунин, Куприн, Шмелев, Зайцев, Аверченко, Ходасевич... Волна эмиграции захлестнула его еще и потому, что он находился в потоке разгромленной в Крыму белой армии.

— Я был наивен и глуп, — говорил Вертинский. — Я считал, что семь нот — до, ре, ми, фа, соль, ля, си (он барабанно постучал пальцами по столу) — звучат одинаково во всех весях земного шара... Я не Аверченко — я не злой старик, я — исполнитель лирических песенок, как написал романист Алданов в парижских "Последних новостях". Я не политик...

...

Журналисты военного времени рассказывали, что когда Сталину доложили о возвращении Вертинского из эмиграции, он долго молчал, раздумывая, потом махнул рукой и произнес:

— Пусть поет...

Комментарий редактору | Распечатать | В "портфель" | Послать
Оцените статью

 
 
 
  
О нас | Редакция | Реклама главная | Карта сайта

Copyright © 2003, "Бизнес&Балтия", Developed by Front.lv
Копирование и распространение любых материалов, размещенных на сайте,
без письменного разрешения редакции запрещено.
При ретранслировании материалов обязательна гиперссылка на источник www.bb.lv