«Бизнес & Балтия» Nr. 103 (4710) от 27 августа
2014 года
Распечатано с http://arhiv.bb.lv/?p=1&i=5596&s=24&a=202714

Туризм и эмиграция, или Мы едем, едем, едем...

остсоветский туризм родился в один год с постсоветской журналистикой в целом и газетой & в частности. Тогда, в 1991-м, начался он и для меня лично. Первая моя поездка в западную страну — капстрану, как тогда еще говорили, — началась 19 августа.

 Алексей Евдокимов,

Цивилизационный шок

Побывать в Париже было недостижимой мечтой почти каждого жителя СССР.

Есть хрестоматийный совет — не путать туризм с эмиграцией. Мой первый же серьезный туристский опыт поневоле обернулся эмигрантским — уехав из СССР в Данию на неделю по семейному обмену, в Союз я уже не вернулся.

Помнится, тем утром, слушая в автобусе обращение ГКЧП (у водителей работало радио), мы, шестнадцатилетние, сокрушались: такая выпала удача, шанс увидеть Запад — и вот все срывается, через границу, конечно, теперь не пропустят. А когда вопреки ожиданиям пропустили, мы принялись нервно шутить на тему собственной судьбы невозвращенцев. Так оно и вышло — хоть и не в том смысле, что мы тогда опасались. В начале последней декады того августа мы приехали в свой знакомый город, в незнакомую новую страну.

В 1991 году для советского человека, ставшего по ходу дела постсоветским, почти любой туризм был экстремальным. Ни одна из роскошных и славных европейских столиц не вызвала у меня впоследствии таких сокрушительных эмоций, какие вызвал в том судьбоносном году первый в жизни западный город — захолустный и заурядный Фленсбург на севере Германии. Сейчас, вспоминая тогдашний цивилизационный шок, я не могу припомнить ничего, кроме самых обыкновенных примет самого обыкновенного немецкого городка — ну, нарядный центровой променад, ну, витрины с рядовым капиталистическим изобилием, ну, расслабленные улыбчивые бюргеры. Для того чтобы понять эмоции угодившего на Запад «хомо советикуса», надо помнить о стране, откуда он выезжал, побольше зрителей современных ностальгических сериалов. Особенно если речь о ранних девяностых.

Путь интеллигентов

Даже заурядный Фленсбург на севере Германии мог поразить советского человека.

В августе 91-го по пути к границе (еще союзной) в каком-то литовском или белорусском городе мы заметили обычную для тех времен завлекательную вывеску «Малоношеная американская одежда!» и стали мрачно хохмить на тему маложеваной американской жвачки.

Секонд-хенд из западной гуманитарной помощи был куда долговечней новенькой китайской одежды и обуви, привозимой в ту пору вместо сувениров главной категорией путешествующих граждан — челноками. Будучи в 1991-м в Дании, мы, как ни поразительно, так и не заехали в Копенгаген. Это требовало много времени, а единственный резервный день у нашей группы был железно «закреплен» за транзитным польским городишком Седльце. Группа состояла из учеников и учителей престижного гуманитарного лицея, но когда я предложил пожертвовать ради блистательной датской столицы этой совковой дырой, будущая интеллектуальная элита меня едва не линчевала. Нынешние корифеи путешествий, поди, ничегошеньки не знают про Седльце, а тогда город славился своим базаром. И багажник гуманитарного нашего автобуса был битком набит какими-то миксерами — их лицеисты намеревались продать, чтобы взамен купить там же килограммы китайских кроссовок. Впрочем, таков в начале девяностых был путь многих интеллигентов, чьей судьбой вместо письменного стола и кульмана сделалась вместительная клетчатая сумка из полипропилена.

Реакция на заточение

В путешествия тогда пускались либо от недостатка денег, либо от избытка. Второй, помимо челнока, главный типаж русского за границей, актуальный для позапрошлого десятилетия, — это который со стрижкой под глобус и в пиджаке цвета виноградников в Арле. Когда слово «Майорка» вошло в постсоветский лексикон, оно стояло в одном смысловом ряду с «пальцовкой», «бэхой», «волыной» и «мобилой» (скорее пейджером, если речь о ранних девяностых). Типаж остался лишь в седобородых анекдотах, но когда несколько лет назад мой приятель-каталонец у ресторанчика в горах над Коста-Браво увидел безразмерный BMW, он уверенно определил: «русские», — и оказался, разумеется, прав.

Два с лишним десятилетия назад туризм, как и все ненасущное, был привилегией состоятельных и, следовательно, способом самоутверждения. Тогда-то и сформировался отпускной имидж русских, по сей день обеспечивающий им (нам) лидерство в рейтингах типа «Кого бы вы не хотели видеть своими соседями по отелю». Когда мой знакомый, давно живущий в Москве латвийский «негр», снимал квартиру в Барселоне, его жена, москвичка по рождению и до мозга костей, на вопрос местных: «Откуда будете?» — неизменно отвечала: Lettonia. Не потому, что к латышам там другое отношение, а потому, что таких там просто не знают.

Последнее, кстати, говорит лишь о малочисленности народа, а вовсе не о его нелюбви к путешествиям. Карта города на латышском языке, выданная мне как-то в турбюро португальской Браги, конечно, исключение из разряда курьезов, но наши со— граждане титульной национальности — активные и продвинутые туристы. Что, впрочем, не выделяет их в семье постсоветских народов, а наоборот. Охота к перемене мест — добровольный крест столь многих выходцев из закрытой страны, что именно реакцией на затянувшееся заточение это наше общее свойство чаще всего и объясняют. Так, К.А. Собчак растолковывала, отчего наследники самоотверженных строителей Магнитки и БАМа оказались столь падки на гламур: мол, если подопытного десятилетиями держать на диете Москвошвея, он при первой же возможности обклеит себя с ног до головы стразами. Первая возможность поехать куда глаза глядят представилась все в том же 1991-м: в мае Верховный Совет принял закон «О порядке выезда из СССР», отменявший прежние ограничения, — считается, что тогда и был поднят пресловутый железный занавес.

Втянутые в глобальный процесс

Памятник челноку в российском городе Благовещенске.

Вряд ли нынешний читатель двадцати четырех лет от роду поймет толком впервые напечатанный в год его рождения (1990-й) кафкианский рассказ Михаила Веллера «Хочу в Париж»: «Нет никакого Парижа и никогда не было!» Равно как и процитированный в названии рассказа анекдот: «А что, вы там уже бывали?» — «Нет, я уже хотел». Сейчас это все такие же исторические диковины, как опубликованные в нулевом номере z от 27.11.91 биржевые цены на полиэтиленовые мешочки и телевизоры «Шилялис». В 2014 году нелегко представить, что возможность самолично пройтись по площади Согласия и под Эйфелевой башней казалась когда-то столь же революционной, как возможность открыть биржу или начать издавать бизнес-газету. Однако даже сейчас очевидно: и башня, и биржа, и газета были уделом экономически активной предприимчивой про— слойки — не сказать чтоб широкой.

Много лет спустя я на площади Согласия вместе с только что встреченными молодыми разноплеменными постсоветскими проходимцами распивал украденный ими в магазине «Хеннесси», а под Эйфелевой башней дрался с негритянской шпаной — и совершенно не ощущал себя при этом привилегированным классом. В середине девяностых, чтобы позволить себе погибнуть в Амстердаме, нужно было быть одним из крутейших латвийских авторитетов с грозной погремухой Анимал. В середине нулевых мы с латвийскими приятелями, все одинаково бедные, мотались в этот самый Амстердам на уик-энд: копеечным Ryanair до Бремена, далее автобус, дешевый отель, общедоступные тогда еще кафешопы — и превращай себя хоть в animal.

Это едва ли не главное, что изменилось в «выездном» латвийском туризме: он давно уже свидетельство не социального и материального статуса, а исключительно личных склонностей. Я знаю активно путешествующих студентов, пенсионеров и чернорабочих. Нынешний латвиец или россиянин за рубежом — он не то чтобы совсем другой, нежели в 90-х; он какой угодно. В плане манер, образования, возраста, уровня доходов и запросов.

Причина не в том, что резко сузился разрыв между богатыми и бедными (тут по-прежнему пропасть, пусть и не такая, как в 91-м) — а в том, что резко расширился спектр возможностей и предложений. Хостелы, лоукостеры, развитие курортной и горнолыжной инфраструктуры в недорогих восточноевропейских и исламских странах — все это одновременно и порождения, и катализаторы мирового туристиче— ского бума. Глобального процесса, в который латвийцы оказались втянуты и как потребители, и как производители услуг. Как гости и как хозяева.

Нужна иностранцам, не нужная своим

Не только мы стали много ездить — ездить стали и к нам. Двадцать два года назад нагрянувшего ко мне в Ригу с ответным визитом юного датчанина из всех здешних достопримечательностей заинтересовали только алкогольные магазины. И вовсе не в силу какого-то особенного бескультурья — просто тогда скандинаву мысль о том, что в этот чудной и страшноватый экс-СССР можно ехать как в нормальную страну, ради церквей и музеев, не приходила в голову. Теперь скандинавы вместе с немцами и англичанами составляют основу регулярного туристского притока с запада — и помимо пабов регулярно бывают замечены у соборов. Да, Рига стала куда опрятнее и удобнее, но попаданием своим в общеевропейские реестры рекомендованных к посещению городов она обязана в первую очередь сильному расширению этих списков.

Не то чтобы средний класс во всем мире стал любознательнее — просто глобальная индустрия потребления стимулирует всевозможные развлечения, включая туризм. Европейским старичкам и старушкам, объявившимся в нашей Старушке в конце 90-х, Рига подходила по всем параметрам: виз не надо, архитектурные красоты имеются, все, с одной стороны, узнаваемо, с другой — еще не примелькалось. Тут уж подсуетились отельеры, кабатчики и менеджеры Ryanair. Правда, дешевыми авиарейсами за дешевым нашим пивом и невзыскательными девушками повадилась летать совсем уж простая публика, не отличающая Милду от писсуара, — но на то и расширение социальной базы туризма. К тому же Винни-Пух в норе у Кролика ведет себя так, как позволяет хозяин.

У тех, кто зачастил в Латвию с другой стороны, из-за Зилупе, резоны другие («Европа, а все по-русски понимают», плюс ностальгическая инерция), но главная побудительная причина — та же самая: мода на путешествия. При «старом режиме» к нам ехали с востока из-за малой мобильности (в настоящую Европу не пускали, рос спрос на карманную), теперь едут из-за повышенной (если уж Албания в перспективные направления попадает, то что говорить о Латвии). Под грохот «Новой волны» мало кто вспоминает десятилетие, когда Юрмала даже в сезон смахивала на чернобыльскую зону, и над пустым пляжем висел обугленный остов некогда культового Jūras pērle.

Конечно, во многом мы жнем, где не сеяли. Не мы породили мировой туристский бум, а за массовое стремление дорогих во всех смыслах россиян обзавестись «запасным аэродромом» чуть поближе Лондона благодарить надо столь нелюбезное нашему руководству руководство московское. Но ведь, как ни крути, есть что жать. В Латвию едут. Латвия нужна иностранцам.

Главный парадокс в том, что она при этом не слишком нужна латвийцам. В том, что едут вовсю и из Латвии. Причем не на время и не на отдых — а на работу и в идеале навсегда. Кто летал тем же Ryanair из Риги в Лондон, знает, что мрачных наших в салоне обычно больше, чем бурно отдохнувших бриттов. И туристов среди наших меньше, чем гастарбайтеров.

Есть хрестоматийный совет — не путать туризм с эмиграцией. В 1991-м я подменил одно другим помимо воли. В 2014-м, как и множество соотечественников, все чаще подумываю о том, чтобы сделать это сознательно. Таков общий для нас всех итог отчетных двадцати трех лет — для меня лично, для газеты z и для Латвии в целом.